7
Это случилось более двадцати лет назад, тебя ещё не было. Мы жили тогда на другом конце страны. Я была единственным ребёнком в семье. И мать, и отец меня безумно любили, впрочем, как и все родители любят детей... Своего крёстного, Отца Виктора, я не знала до шестнадцатилетия. Крестили меня в соседнем селе, родители приехали туда одни, и отец Виктор согласился быть моим крёстным. Он исполнил обряд крещения, и тут же забыл обо мне. Когда мне исполнилось шестнадцать лет, у нашей соседки умер муж, и она пригласила отца Виктора отпевать усопшего. Вот тогда он и вспомнил, что я его крестница. Может, сам к нам зашёл, может, мать его пригласила - этого я не знаю, только с того дня он зачастил к нам в гости. Каждый раз, бывая в нашем селе, либо проезжая мимо, он заходил к нам в дом, дёргал меня за косички, трепал за щёки, указательным пальцем оттягивал мою нижнюю губу, и смеялся оттого, что она звонко шлёпала; восхищался моей красотой, и всегда привозил подарки: резиновых кукол, тряпичных мишек, пластмассовых птичек - их у меня набралось два ящика. В нашем селе церкви не было, а он убедил мать, что я должна посещать храм Божий, и я, каждое воскресение, ходила в соседнее село молиться, причащаться, исповедоваться. Иногда он задавал мне такие вопросы, что я выбегала из церкви с горящим лицом. Но мне это нравилось: ведь я служила Богу! Как-то, зайдя в дом, он застал меня в сорочке на голое тело, поднял её, убедился, что я без трусов, и серьёзно сказал:
- Без трусишек ходить негигиенично, да и прелести свои можешь застудить. Так что, нравится тебе это или нет, а трусы надо носить. Кому помешают - снимет!
Я раскраснелась и убежала в свою комнату. Мне было стыдно и приятно одновременно. В школе ребята обзывали Чувихой, били портфелем ниже спины, больно хватали за груди... Отец Виктор был другим, он разговаривал со мной на равных, как с взрослой, и в то же время незаметно учил меня, воспитывал, говорил о таких вещах, о которых я бы ни от кого никогда не услышала... После того случая он, заходя к нам в дом, обнимал меня, нащупывал резинку трусов, проверяя, есть ли они на мне, оттягивал её и отпускал со щелчком. Мне было и больно, и стыдно и в то же время приятно! В следующий раз, как мне показалось, он специально зашёл к нам, когда я была в доме сама, поднял платье, проверил, в трусах ли я, и подарил красивый набор трусов, «недельку».
- Ты девушка взрослая, нельзя допускать, чтобы парень, заглянувший случайно под юбку, увидел такие непривлекательные трусы...
Я покраснела, а он легонько ущипнул меня за сосок и удалился, пробыв в доме не более трёх минут... В общем, я влюбилась в него по уши. В церковь бегала и по воскресеньям, и по субботам, и по святым праздникам, службы Отца Виктора слушала, открыв рот, делала всё так, как он проповедовал: училась на отлично, отца и мать слушала, молилась усердно, даже пост соблюдала. Видя такое моё усердие, Отец Виктор пообещал устроить меня на работу в свой приход. Это ли не счастье для молодой девушки! Быть рядом с любимым человеком, ежедневно его видеть, слушать его проповеди, да ещё за это получать деньги. В колхозе для девушки выбор небольшой: либо коров доить, либо в поле, кукурузу полоть. В очередной раз он явился, когда родители уехали в город за покупками. Я одна, дом пуст, а Отец Виктор - красавец, что твой Иисус Христос: кареглазый, чернобровый, глаза смеющиеся, улыбка завораживающая... Я к тому времени Декамерон прочитала, про изгнание дьявола, ему на исповеди о том поведала. Он тогда пошутил, грех, сказал, велик, но удовольствие того стоит, оно величественнее греха, на то мы и есть, сказал, чтобы грехи вам, шалуньям, отпускать. Вошёл, спросил: не хочешь ли в грехах покаяться, как раз перед Пасхой Христовой их лучше всего отпускать. Да у меня, говорю, и грехов-то нет. А он - это не беда, сейчас будут... Снимает он с меня платье, лифчик, трусы - те, из набора. Я хотела придержать их, да вспомнила, что это он их подарил, вроде они как бы не мои, стою, как истукан, никакого сопротивления, Батюшка ведь, святой Отец! Да и игры эти у нас не впервой, я уже к ним приучена... Положил он меня на кровать, без всякого сопротивления с моей стороны... Девчонки пугали: крови много, больно будет... Ничего подобного. Он опытный, очень осторожно всё сделал, мне приятно было, удовольствие - непередаваемое! Не знаю, что на меня нашло, но я его несколько раз на себя затаскивала, не хотела, чтобы этот праздник окончился. Он еле-еле вырвался... А в предпасхальное воскресение грехи мне отпустил. Грех, говорит, не в том, что ты совершила, а в том, что людям известно стало. Я клятву ему дала: никому ни слова, на кресте поклялась! И молчала... Так мы и встречались, сначала у нас дома, потом - в приходе, он устроил-таки меня на лето в храм свечками да книжками торговать. Любила я его больше жизни своей, под пытками никому бы не призналась о наших встречах. Я тогда готовилась в институт поступать, на юрфак. Вступительные экзамены сдала, возвращаюсь домой, вхожу в комнату... На кровати мать лежит, а сверху на ней - Отец Виктор... И стонет, и ойкает, и рычит - всё точно так, как со мной, "единственной, неповторимой, самой любимой, самой лучшей..." У печки топор стоял, я схватила, и рубанула по голове. Сильно ударила, со злостью. На две части разрубила его красивую голову... Он как раз ко мне повернулся, в глазах ни испуга, ни удивления, ни страха, только усмешка... Именно таким я его лицо и помнила... Потом взглянула: один глаз смотрит налево, другой направо, по бороде кровь струится. Села, и сижу на стуле, посреди комнаты, с окровавленным топором в руках. А он только голову склонил, всё на меня смотрит, ухмыляется... Мать из-под него выползла, закрылась в своей комнате. Отец пришёл, всё увидел... Он о моих отношениях с Отцом Виктором не догадывался, думал, что я его порешила из-за отца... Достучался к матери, спокойно с ней поговорил. Потом отвёз меня к родственникам в областной центр, а сам вернулся, и сдался милиции. Всю вину взял на себя. Я в истерике была, чуть с ума не сошла, в мозгах огонь пылал. Меня заперли и не выпускали, какие-то уколы делали, успокаивающие. Потом узнала - отцу семь лет дали... Возвращаюсь домой - село гудит, отец убил любовника своей жены. А я-то знаю, кто убил и чьего любовника! Какая жизнь после этого? Я уехала, закончила в институт, и по сей день... Мать так ни разу и не видела...
- А отца?
- Отец - это отдельный разговор. Я только через два года попала к нему на свидание. Тому было много причин: учёба, зачёты, сессии, экзамены, стройотряды. Денег не хватало на кефир и булочку, не говоря о билете до Томска, где он отбывал наказание. Приходилось подрабатывать уборщицей. Он на строгом режиме был, к нему не пускали... Да и стресс у меня долго не проходил. Такое пережить! Училась хорошо, а как вспомню - дрожь берёт. Он за меня сидит. Как в глаза посмотреть, какой ценой откупиться, чем заплатить за содеянное? Мне бы в суд, да кулаком по столу: я убила Отца Виктора, он мой любовник был! А я... струсила, тюрьмы испугалась... Отцу не хотела говорить, что и я с Отцом Виктором жила, ещё одну душевную рану наносить... Да и очень набожная была, не смела Батюшку опозорить, клятву нарушить. Мало того, что убит на матери, так он ещё и с дочерью спал. В общем, завязалось всё в такой узел, не мне развязать... Наконец успокоилась, пересилила себя, собралась с духом, поехала к отцу. Взятку дала, отпустили его на три дня... Вот, как сейчас с тобой: одну ночь обо мне говорили, другую - о нём. Обо мне - что, у меня всё хорошо. Только на сердце камень лежит, кошки скребут... А так - учусь, да и ладно. Скоро юристом стану. Людей буду судить. А у самой совесть не чиста! Не переживай, говорит, ты за меня отомстила, так что, я просто обязан за тебя отсидеть.
В том то и дело, говорю, что Отец Виктор был моим любовником. Я его как увидела с матерью, так и потеряла рассудок, любила я его.
Отец долго молчал, не мог в себя прийти от такой новости, настолько неожиданна она для него оказалась, и весь ход его мыслей перевернула... Вроде и благородный он совершил поступок, за дочь в тюрьму пошёл, но мотивация сейчас сменилась, и ему надо это заново всё переосмыслить... Я в его глазах уже вроде и не героиня, а обыкновенная распутная девка, подстелившаяся под попика... И у матери, ещё до Отца Виктора, были любовники, гуляла она от отца... И у него любовница есть в городе, и сын у них, то есть брат мой трёхлетний. В общем, всё пошло наперекосяк. Трудно было разобраться... Мы с ним три бутылки водки опорожнили, пока разбирались... С одной стороны, ему тут в тюрьме задницу дерут, парашу заставляют выносить, паханам прислуживать... С другой стороны - я уже не девочка, из-за меня он эту самую парашу таскает... И опять же - два года без женщины, а тут я, которая на переменку с матерью под святого Отца Виктора подстилалась... Чем же он хуже? Не знаю, чем руководствовался отец, только я не посмела сопротивляться... Может, пьяная была, а, может, пожалела... Короче, заснули мы с ним в крепких объятиях... А когда вернулась, поняла, что забеременела. Что было делать? Аборты Богом запрещены, на моей совести и так грехов полный воз, чуть добавить - колёса не выдержат... Я хотя и убила Отца Виктора, а в Бога верить не перестала, так глубоко он всадил в меня веру... Решила - всё во власти Бога. И так жизнь перекосилась, пусть дальше косится... Так ты родилась. А когда отец срок отбыл, тайно от всех переехали сюда. Любовницу его убили, когда он в отсидке был, сын у родственников воспитывался... Вернулся, устроился на работу в соседнее село. Так и растили детей, он - сына, я - дочь. О случившемся ни одна душа не догадывается, ибо тот случай был единственный, первый и последний. Да, только, сын его...
- Александр? - чуть слышно прошептала Александра.
- Да, сын - Александр, и дочь - Александра. Вы брат и сестра, только от разных матерей. Да, вдобавок, мой отец, также твой отец, и дед одновременно. Вот почему мы не хотели, чтобы вы поженились, препятствовали этому, как могли.
- Надо было сразу об этом сказать, зачем было сажать Александра в тюрьму?
- Сразу - это было всё равно уже тогда, когда ты забеременела, вспомни... Да и как такое сказать своей дочери...
О чём ещё можно было с ней говорить? Александра засобиралась в дорогу.
- К отцу зайдёшь попрощаться? - спросила мать.
- Как вы могли! - только и сказала Александра.
Отец выглядел, как побитый пёс. Морщинистый, седой, растрепанный, опустившийся старик. Он сидел на стуле, широко раздвинув ноги, уронив между ними голову так, что руки почти касались пола. Александра подумала, что если бы художник пожелал изобразить унижение, лучшей натуры он бы не нашёл. Старый потёртый халат неопределённого цвета, и синие спортивные штаны с растянутыми коленками, дополняли его жалкий портрет... Они молчали больше часа, мельком бросая друг на друга изучающие взгляды. Разумеется, они не могли слышать мысли друг друга, но оба и без того прекрасно понимали, что у кого на душе. Тогда к чему слова?
Александра встала. Дед-отец, собрав последние силы, медленно поднялся, сделал к ней шаг, но тут же успокоился, остановился в нерешительности, устало опустил руки. Александра, движимая каким-то непонятным ей чувством, подошла, прижалась к нему, и так постояла несколько минут, безуспешно пытаясь ощутить в этом стареющем теле что-то родное для себя, дважды родное, отцовское и дедовское, то, о чём мечтала двадцать лет, но ничего не почувствовала, разжала объятия, и пошла к выходу, не проронив ни слова.
Отец засеменил за ней, пока открывала дверь, он догнал её, положил руку на плечо:
- Шурке не говори, он слаб духом, не переживёт.
Александра не сразу поняла, о ком идёт речь, лишь, когда спустилась с крыльца, уловила смысл сказанного, что Шурка - это Александр, его сын, её брат, её муж.
- О том, что вы его в тюрьму засадили?
Александра обернулась, но дверь уже была закрыта, и она так и не поняла, услышал ли он её слова. У неё возникло желание вернуться, высказать ему всё, что накопилось в душе за последние годы, и особенно - за последние дни, но, вспомнив рассказ матери, испугалась самой себя, побоялась повторить её подвиг, совершённый над Отцом Виктором, и, сжав волю в кулак, удалилась.
Всю дорогу Александра не выходила из вагона-ресторана. Она нашла себе болтливую попутчицу, которая двое суток без устали выкладывала ей свои беды, одна страшнее другой. Александра пила маленькими глотками обжигающую жидкость и, не перебивая, слушала, как тяжело живётся людям на этом свете. Она делала глоток, кивала головой, в знак согласия, когда хмель проходил - делала ещё глоток, и так до закрытия ресторана. Потом они брали водку с собой в купе, и их беседа продолжалась. Странная это была беседа, скорее - монолог покинутой женщины, которая, оставшись с тремя детьми, без мужа, без квартиры, без работы, без денег, умудрялась как-то сводить концы с концами, сама не умерла с голоду, и детей сохранила. Чем больше Александра вникала в смысл её рассказа, тем спокойнее становилось у неё на душе. Так получалось, что её положение не так уж и плохо. Вот перед тобою сидит женщина, которой в сто раз хуже, чем тебе, у неё ни мужа, ни квартиры, ни работы, ни родственников, только куча детей, которые просят есть, пить, дать им нечего, и остаётся только плакать, да пропивать последние гроши. А у тебя - всё наоборот. Есть муж, какая никакая комнатушка, работа, мать, отец, дед... И дети есть не просят... Александра вылила за окно остатки водки, пересчитала деньги, оставила себе на дорогу, остальные отдала попутчице:
- На, купишь детям еды. А то мне рядом с тобой стыдно находиться, такая я счастливая. У тебя вон, сколько горя, а у меня всё о'кей.
8
Вернувшись домой, Александра застала мужа живым, здоровым и весёлым. Квартира была полна народа. Освободившиеся кореша, лишённые права возвращаться в родные места, поселились у Александра в количестве пяти человек. Разумеется, никто из них не работал, перебивались тем, что Бог пошлёт, а Бог посылал в основном выпивку и закуску. Александра вынесла из квартиры несколько вёдер мусора, вымыла полы, прибрала, приготовила обед, легла с дороги отдохнуть. Но какой отдых, когда рядом, за столом, пьяная компания режется в очко. К её удивлению, на ночь никто из них не собирался уходить.
- Мы что, так и будем жить семеро в этой комнатушке?
В комнате воцарилась тишина. Александр и сам понимал нелепость создавшегося положения. Он пустил корешей посидеть-поговорить, выпить-закусить, они зашли, живут уже вторую неделю, и уходить не думают. Страшнее всего, что с ними «Пахан», от одного взгляда которого в зоне все сворачивались в клубок, дальновидный «Пахан», который, в своё время, оградил Александра от наиболее рьяных педерастов, не дал им вконец порвать его сфинктер, за что Александр был ему благодарен, навек обязан, и хотя бы в благодарность за это, не мог его выгнать, не говоря уже о том, что жутко боялся его...
- Уже поздно, сегодня никто никуда не пойдёт, а завтра разберёмся, - сказал «Пахан», и все, как по команде, разом замолчали.
Только сейчас, бросив взгляд на мужа, и сравнив его с корешами, Александра поняла, как сильно он изменился. От ТОГО Александра не осталось ничего. Он подрос, возмужал, но и похудел, изменились его осанка, походка, повадки, жесты, манера говорить. Это не бросалось в глаза, когда они были вдвоём. Но сейчас он ничем не выделялся из этой серой однородной толпы шаромыжников, более того, среди них, как раз, именно он являлся самым ярким представителем тюремной шарашки. Жажда безукоризненно подчиняться всем подряд сквозила в каждом его жесте, в каждом движении, в каждом слове. Достаточно было кому-нибудь бросить на него мимолётный взгляд, как он тут же склонялся в подобострастном поклоне, всем своим видом показывая готовность к услужению. Поймав взгляд Александры, он натягивал на лицо улыбку, пытаясь перевести своё плебейское поведение в шутку, но слишком хорошо знала Александра того, прежнего Александра, чтобы он мог её таким образом обмануть.
«Интересно, как далеко он может пойти в своём унижении?», - подумала Александра, но долго размышлять над этим вопросом ей не пришлось.
«Пахан» без обиняков обратился к Александру:
- Ну, что, корешок, пора платить долги!
Александр не шелохнулся. «Пахан» взял Александру, как пушинку, на руки, и перенёс на кровать. Несмотря на огромный рост, и хрипловатый, тюремный голос, движения его были грациозны, руки нежны, прикосновения ласковы. Он бережно раздел Александру, и осторожно вошёл в неё... В комнате горел свет, за столом несколько мужиков играли в карты, спорили, кричали, ругались, рядом стоял муж, но истосковавшаяся по мужскому телу Александра, не предпринимая никаких попыток к сопротивлению, бурно отдавалась «Пахану» на узкой солдатской койке, с провисающими до пола пружинами... Александр вышел в коридор... «Пахан» занимался с ней любовью долго, очень долго, до тех пор, пока оба не обессилели. Александра в изнеможении застыла в неудобной позе, не в силах повернуться.
- Молодец, хорошая у тебя баба, - сказал «Пахан» вошедшему Александру.
Александр, стараясь ему угодить, деланно усмехнулся, хихикал до тех пор, пока не обжёгся о взгляд Александры.
Утром вчерашний уговор был забыт, и уходить никто не собирался. Александра вынуждена была не только мыться, но и, ввиду отсутствия удобств, справлять естественные надобности в кругу «друзей» мужа. При «Пахане» к ней никто не лез, но когда его в комнате не было, любой, пришедший раньше других, имел на неё право, и отказывать было бессмысленно: за время отсидки Александр всем им задолжал, и теперь расплачивался с ними телом жены. Когда очередь дошла до него, Александра открылась ему:
- Сделай стоп, мальчик. Сядь и послушай. Я расскажу тебе и о том, почему мы читали мысли друг друга, и о том, почему у нас родилось двое уродцев, и почему я, не будучи ни блядью, ни проституткой, ни, даже, просто распутной женщиной, при тебе сплю с другими мужиками... Моя мать - дочь твоего отца. Ты слышал что-нибудь об инцесте?
- Выходит, я её брат, а ты моя племянница.
- Пока ещё ни фига не выходит, - перебила его Александра. - Выйдет тогда, когда ты узнаешь, что я - тоже дочь твоего отца. Да, да, не смотри на меня такими глазами! Он переспал со своей дочкой и заделал меня, когда у него уже был ты от другой женщины. Так что я не только твоя племянница, но и сестра...
- Но ведь можно было аборт сделать!
- Чтобы меня на свете не было? Да? Ты это хотел сказать? Ничего себе братик! Сначала им надо было не трахаться, а уж потом - аборт. Но, после драки кулаками не машут. Они сделали одну глупость - потрахались, потом вторую - родили меня. Всё бы ничего, как-нибудь сошло бы, но они сделали третью глупость – скрыли это от нас. Постеснялись сказать... Очень чувствительными натурами оказались... Четвёртая глупость сама собой получилась, как результат трёх первых. Это когда они тебя решили со мной разлучить, и ничего лучше не придумали, как засадить тебя в тюрьму... Съезди, скажи им за это спасибо.
- Этого не может быть. Отец так меня любил!
- Не может... но есть. Так что, мы с тобой больше не муж и жена, а, считай, как хочешь: брат и сестра, дядя и племянница... Больше ко мне не прикасайся, и к этим - она указала на идущих за окном квартирантов, - не ревнуй.
Он и не ревновал. Не решаясь спросить его, Александра мучилась в догадках: была ли она безразлична ему раньше, или это чувство появилось у него в тюрьме? Та, счастливая жизнь, пролетела так быстро, что она не успела разобраться ни в своих чувствах, ни в его, то была одна огромная любовь, без всяких оттенков, им было тогда не до ревности, они не замечали никого, и ревновать было не к кому, Бог свёл их на мгновение на маленьком пятачке земли, соединил воедино, и им недосуг было разбираться в своих чувствах. Другое дело - теперь, когда полон дом мужиков: её так и подмывало спросить его о таком чувстве, как ревность... Да что спрашивать, если он сам подсовывает её под каждого встречного за стакан водки и кусок колбасы, и так понятно, что ему на неё наплевать...
Но «Пахан» был другого характера. Застав Александру в постели с одним из своих корешей, он вышвырнул его голым за дверь:
- Тебе мало меня? - спросил он.
- Более чем достаточно, - сказала Александра, и надолго умолкла. Лоб её морщили какие-то мысли.
- Пой дальше, птичка, - «Пахан» с улыбкой разгладил на её лбу морщинки.
- Ты хороший, нежный, ласковый. Мне с тобой приятно... Ни с кем так не бывает, как с тобой. Ты лучше всех!
- Лучше кого?
- Я не могу отказать твоим дружкам. Они такие грубияны, все с ножами, я их боюсь.
- Больше ты их никогда не увидишь.
Он взял её на руки, вальсом прошёлся по маленькой комнатушке, и надолго уложил в кровать... Александре и в самом деле было с ним хорошо. И ему, она это чувствовала, тоже. Но важнее всего было то, что - она это тоже чувствовала - ему, в отличие от Александра, это было нужно!
«Пахан» сдержал своё слово - его кореша покинули их комнату, и больше не появлялись. Для Александры началась тихая, спокойная жизнь. Где «Пахан» брал деньги - она не интересовалась, но обеспечивал он её всем необходимым с избытком. Александр где-то работал, что-то зарабатывал - это Александру тоже не интересовало. «Пахан» в их отношения не вникал, в душу ей не лез, при Александре её не трогал. У неё не раз возникала мысль поговорить с ним на тему своей судьбы, но всякий раз она не решалась на это: у «Пахана» и своих забот достаточно, своего горя с лихвой, зачем ему ещё её несчастья! Но, оказалось - Александр ей по пьянке открылся - «Пахан» знает всю её историю от Александра, потому и любит её, потому и жалеет, и относится хорошо, пытается как-то облегчить её жизнь. Он правильно рассудил, что жить как муж и жена им нельзя, и выгонять Александра тоже нельзя. Так и жили они втроём, друг другу не мешая.
К великому сожалению Александры, через год «Пахана» вновь «замели». Случилось это после того, как освободился «Вождь», нашёл на воле дружков «Пахана», те поведали ему о безотказной красавице Александре и жестоком «Пахане», который выгнал их из квартиры. «Вождь», в зоне постоянно конфликтовавший с «Паханом», и имевший на него «зуб», быстро вычислил источники его благосостояния, и убрал с дороги. «Вождь» привёл с собой компанию, правда, поменьше, из трёх освободившихся с ним «зэков». Выходило так, что Александр в своё время задолжал и им, а расплачиваться мог только телом Александры.
«Вождь» был злой, грубый, причинял Александре физическую боль, заставлял её спать со своими дружками, развратничал, при этом все улюлюкали, гоготали, ржали, поучали друг друга, как правильнее «это» делать. Душевные страдания Александры были ещё невыносимее, чем физические. А безвольный Александр, мало того, что безропотно сносил все оскорбления и обиды, так ещё изо всех сил старался услужить, и выглядел жалким слизняком. Александра была на грани срыва. Уйти было некуда, с Александром жить нельзя, и оставить она его не могла. Что он без неё? Всё-таки - брат! В её голове всё смешалось.
Как-то Александр вбежал запыхавшийся: обгонял своих дружков.
- Сегодня у «Вождя» день рождения, он хочет, чтобы ты показала концерт.
- Какой ещё концерт?
- Ты разденешься наголо, и спрячешься в шкафу. А когда они напьются, я тебя выпущу. Будешь танцевать на столе.
У него был жалкий, просящий вид. Что оставалось делать? Александра сжалилась над ним, разделась, накинула халат, но, в последний момент, когда Александр пошёл открывать дверь, схватила топор, и прыгнула в шкаф. Квартиранты принесли ящик водки, закуску, и уселись за стол чествовать «Вождя». Сидели они долго. Пили, ели, поминутно горланили «Сиреневый туман». Продрогшая Александра подумала, что о ней забыли, но Александр, словно учуяв её мысли, сказал:
- «Вождь», может, пора концерт начинать?
- Концерт. Концерт, пора, начинай, - закричали пьяные голоса.
Александр подошёл к шкафу, но его остановил «Вождь»:
- Сегодня твоя очередь. Ты всё сачкуешь, да сачкуешь. Сегодня ты будешь трахать свою жену. А то всё мы, да мы, - сказал он, и сорвал с Александра рубаху. - А ну-ка, снимите с него штаны!
- Штаны, штаны, - хором орали «зэки».
- Но раньше я трахну тебя! - вскричал «Вождь», увидевший голого Александра, - вон у тебя какая сладостная жопка, - и все радостно заржали.
Александра услышала вопль брата. Распахнув дверь шкафа, она увидела такую картину: поперёк заваленного объедками стола лежал Александр. Стол был узкий, так что руки его свешивались по ту сторону стола, а ноги - по эту. Сзади стоял «Вождь», и совершал своё гнусное действо. Его кореша хлопали в ладоши, ходили вокруг стола, танцуя греческий танец «Сиртаки». Все они были голые... «Вождь» увидел Александру, отошёл от стола, дал команду поставить Александра на ноги, подвёл его к шкафу:
- Теперь твоя очередь, ты её будешь трахать, а мы - смотреть.
Александра похолодела. Её бил озноб. Перед ней стоял её некогда любимый Александр, самый тощий из всех, самый невзрачный, самый трусливый, самый униженный... По его ноге стекала струйка крови. В то время как его кореша с гордостью выпячивали вперёд огромных размеров мужские достоинства, вздувшиеся от вожделения, у Александра, под лобком, покоился маленький, сморщенный огуречик. Даже не будь он её братом, сама мысль о совокуплении с ним была бы для неё отвратительна.
«Ведь в одной тюрьме сидели, почему он такой?» - подумала Александра... Подбадриваемый корешами, Александр робко шагнул к ней. Он и в этом не может им отказать! Александра взмахнула топором, и разделила его череп на две равные части... Кореша его вмиг протрезвели, их как ветром сдуло. Александра оделась и, не взглянув на Александра, пошла в колонию. Там её знали, помнили, и без лишних формальностей устроили встречу с «Паханом». Он сразу почувствовал происшедшую в ней перемену:
- Произошло что-то серьёзное?
- Я убила Александра.
- Кому об этом известно?
- У нас жил «Вождь», и три его кореша. Они сразу смылись.
- Деньги у тебя есть? Ах, да, откуда они у тебя. Я знал всё про «Вождя», это по его наводке меня упрятали. Хотел надрать ему задницу, да выйти никак не получалось. Но теперь выйду. Пришло время.
Он протянул ей пачку денег:
- Домой не заходи. Отсюда - прямо на станцию. Возьмёшь билет до Панкратовки, автобусом доедешь до Лесного, там сядешь на товарняк до сплавконторы. Спросишь, как пройти на Прохорову заимку... Запомнила? Там жди меня. Я с «Вождём» поквитаюсь, и приеду к тебе.
- Плюнь ты на «Вождя»! У меня от тебя ребёнок будет!
- За ребёнка - спасибо. Это для меня радостный подарок. Но «Вождю» предательства простить не могу, - он поцеловал её, и проводил из камеры.
Через неделю Александра была на Прохоровой заимке. Хозяин, степенный мужик лет пятидесяти, из «бывших», принял её радушно. Жил он один, не с кем словом перемолвиться. Расспросил про «Пахана», и больше с вопросами к Александре не лез. Рассказывал ей разные байки о столице, в которой некогда жил, о московской элите, которая в подмётки не годится некоторым «зэкам», о женщинах, о своих любовных похождениях. Но Александру не трогал, чтил авторитет «Пахана». Видимо, связывало их в прошлом нечто такое, через что он не мог переступить.
- «Пахан» - мужик! - говорил он. - А «Вождь» - сволочь».
Александра и сама знала это, и соглашалась с ним.
Через два месяца посланник от «Пахана» принёс деньги, много денег. Выпил два стакана водки, помолчал, потом сказал:
- Мы бежали вдвоём. По пути навестили «Вождя». Ему бы сразу его «пёрышком», а он стал лекции читать... Ну, вы же знаете «Пахана». У него раньше кликуха была - «Интеллигент». Это позже он «Паханом» стал.
- Обо мне
«Вождю» говорил? - спросила Александра.
- О тебе! Перед смертью хотел воспитать подонка, да подонок, он подонок и есть, хоть в тюрьме, хоть на свободе. Усадил «Пахана» за стол, принёс бутылку, да ею голову и рассёк. Я его, конечно, успел пописать, но, и «Пахан» у меня на руках умер. Просил извиниться перед тобой и, вот, деньги передал... Виноват - похоронить не смог, надо было делать ноги...

Александра разволновалась, расплакалась. Хозяину заимки понравилось: женщина плачет по «зэку»! Сели за стол, помянули. Потом Александра вздумала похоронить «Пахана» по христианскому обычаю. Устроили похороны. Насыпали холмик, поставили крест, оформили могилку. Красивое такое место, между двух огромных кедрачей... Опять помянули. Посланник «Пахана» предложил отвезти Александру, куда пожелает. Она вопросительно взглянула на хозяина заимки. Тот втянул голову в плечи, развёл руками: решай, дескать, сама. Александра осталась. Через четыре месяца в этой самой избе родился я, ваш покорный слуга!
9
Я не перебил своего собеседника ни единым словом. Ночь заканчивалась. Небо на востоке посветлело. В кронах запели, засвистали птицы. По его просьбе, я должен был описать эту историю. У меня, как у журналиста, была сотня вопросов. Но я понимал: человек поведал мне и так слишком много, поведал то, что хотел, что мог, что было позволено мне знать. Какие ещё могут быть вопросы! Уловив мои колебания, он первый нарушил молчание:
- Это импровизированная могила «Пахана», он спас тогда мою мать!
- Из твоего рассказа я это понял, - сказал я, и замолчал.
- Ты хочешь знать историю до конца? - спросил он.
- У истории не бывает конца! - ответил я фразой из конспекта.
- Это точно! Как любая другая история, эта тоже ещё не закончена. Отец мой, считай, похоронен здесь... Александр - где-то на зоне, слышал, его «зэки» хоронили... Мой дед-прадед умер... А мать - жива, здорова, в данный момент едет к своей непутёвой матери... Но это уже другая история.